Организационная структура университета

Любопытно отметить, что те, кто писал о немецких университетах и научной жизни вообще, обычно не учитывали то обстоятельство, что непосредственным результатом создания нового немецкого университета стал упадок эмпирического естествознания. Отсюда приписывание конечной научной продуктивности немецких университетов философским идеям, преобладавшим во время реформы, которое не подтверждается никакими фактами. Философский идеализм и романтизм могли бы вдохновить воображение отдельных ученых. Но исследование ради исследования в этих философиях понималось главным образом как спекуляция. Изначальное определение роли профессуры плохо подходило эмпирической науке. Рост эмпирической науки с конца 1820-х годов (вследствие работы таких пионеров, как Ли-бих, Иоханнес Мюллер, и их учеников) возник не в результате создания нового университета, а в результате сознательного бунта против его философии и серьезной, хотя и не до конца продуманной и осознанной модификации его структуры.

Поэтому причины превосходства немецкой системы над французской нужно искать в способности немецкой системы изменяться согласно с потребностями и потенциальными возможностями научного исследования, вопреки ошибочным (с точки зрения эмпирической науки) идеям основателей университета. Напротив, учреждения французской системы, несмотря на красоту первоначального замысла, неспособны были адаптироваться к переменам.

Эту способность немецких университетов к изменению можно отнести за счет внутренней организации университета в немецкой университетской системе в целом или же за счет взаимодействия между отдельным университетом и всей системой. Существующая литература обычно придает особое значение внутренней организации, которая стала отражением философских идей. Однако в данном исследовании предпринимается попытка доказать, что определяющим условием была работа системы в целом.

В спорах о превосходстве внутренней организации университета выделялись две особенности: (1) академическая свобода и самоуправление и (2) определение двух основных академических ролей — приват-доцента и профессора. Что касается первой особенности, то здесь гарантировалось, что решения в академических вопросах принимались специалистами, которые были движимы прежде всего научными интересами и которые располагали знаниями для эффективной работы; тогда как в том, что касалось последней особенности, лица, удовлетворявшие требованиям квалификации приват-доцента (из рядов которых обычно избирались профессора), сделали исследовательскую работу неотъемлемой составляющей академической роли. Теперь мы покажем, насколько удовлетворительно этим объясняется прекрасная способность немецких академических институтов к адаптации.

Начнем с проблемы академической свободы. Переход ко все более профессионализированным моделям науки во Франции и в Германии вызвал вопрос о том, как гарантировать то, что постоянная занятость в управленческих бюрократических структурах не будет сталкиваться со свободой и стихийностью научной работы. Кроме того, в Германии и большинстве остальных стран Центральной и Восточной Европы сохранялась проблема гарантирования свободы исследования. Такая свобода, разумеется, не была проблемой в академической жизни во Франции XIX столетия, поскольку свобода слова считалась одной из составляющих прав каждого гражданина.

Однако в Германии и в других странах не было ни свободы, ни социального равенства. Не было и сколько-нибудь серьезных выступлений за эти свободы. Наука должна была приспосабливаться к неблагоприятной среде, а для обеспечения ее свободы необходимы были специальные гарантии. Это было сделано в два этапа.

Во-первых, должна была быть создана организация, которую можно было бы наделить особой привилегией свободы, не создавая при этом прецедента предоставления демократической свободы народу вообще. Во-вторых, эту организацию следовало построить таким образом, чтобы предотвратить ее превращение в новую разновидность деспотичной и иерархической бюрократии, которая только и существовала в Европе в то время и которая явно не удовлетворяла требованиям творческой исследовательской работы. Распространенными парадигмами бюрократии были армия, чиновнический аппарат, католическая и лютеранская церковь, причем ни одна из них не подходила для ученых. Опыт наподобие шотландской пресвитерианской церкви, влиятельных нонконформистских сект и бесчисленных обществ и ассоциаций в Англии, сочетавших множество политических, административных и судебных обязанностей, был малоизвестен и не имел большого значения в континентальной Европе.

Сложность включения ученых в правительственную бюрократию была очевидна для всех реформаторов высшего образования. Решение проблемы основывалось на трех посылках. Во-первых, признавалось, что ученый работал как изолированный индивид, а не как член группы. Во-вторых, его договорные обязательства четко ограничивались обучением и проведением экзаменов для предоставления определенных степеней и установления уровня квалификации для занятия свободными профессиями, преподавания в средней школе или государственной службы. Учебные планы, содержание курсов и количество часов определялись в минимальной степени, и признавалось, что свободное время преподавателя и/или произвольная часть преподавательской деятельности должны были использоваться для проведения исследований, подготовки и чтения спецкурсов. Предполагалось, что университетские преподаватели должны были быть выдающимися учеными. И все это обеспечивалось бы более или менее успешными процедурами отбора и назначения. В-третьих, научно-исследовательская деятельность должна была стать не карьерой, требовавшей методичного обучения, а призванием, к которому каждый готовил и посвящал себя частным образом. Те же, кто обладал исключительными способностями или удачей, впоследствии вознаграждались должностью, гарантировавшей определенный доход. Но получение такой должности считалось в большей степени выражением общественного признания, нежели кульминацией здраво просчитанной карьеры.


::Следующая страница::