5. Поддержка науки как средство для достижения цели и как самоцель

Помимо этих результатов имеются также другие соображения, которые вызывают сомнения, связанные с растущим стремлением ученых к получению поддержки со стороны центрального правительства. Это стремление основывается на представлении, что, поскольку выгода от науки разделяется всеми, нельзя ожидать, что индивиды или местные группы окажут ей достаточную поддержку. Это так, если речь идет о фундаментальной науке. Но в науке, направленной на решение конкретной проблемы, центральное правительство нельзя считать представителем всего общества, поскольку оно не выполняет всех функций общества. Если исследования будут опираться в основном или полностью на поддержку центрального правительства, то они станут поддерживать цели центрального правительства, а не все виды социальных потребностей, которым могут служить исследования. Например, кажется, что сравнительно более существенные расходы на военные и сельскохозяйственные исследования в сравнении с расходами на исследования условий проживания и экологической гигиены, производимые в большинстве стран мира, отчасти обусловлены тем, что научные исследования в обороне и сельском хозяйстве являются задачей центрального правительства, а условия проживания и экологическая гигиена — делом местных органов власти.

Кроме того, в представлении о социальной пользе от исследований остается без внимания тот факт, что наука сама стала важным экономическим предприятием. Ученые сегодня составляют заинтересованную группу, которая конкурирует за ресурсы с другими заинтересованными группами и тем самым может быть вовлечена в классовый конфликт.

Эта новая связь науки с центральным правительством, вооруженными силами и некоторыми промышленными кругами, с одной стороны, и участие ученых в конфликтах классовых интересов, с другой, угрожала вере в науку. Хотя, как было показано в этой книге, наука во многом поддерживалась по не высказанным явно причинам, вера в глубокую моральную пользу науки основывалась на вере в ценность самого знания. На самом деле наука всегда оставалась довольно эзотеричной и недоступной подавляющему большинству людей. Это утверждение, по-видимому, противоречит тезису о ее важности как познавательной ценности, но существовала вера, подкрепляемая значительным объемом действительного опыта, что научный метод можно преподавать и широко применять и что он является инструментом, который способен улучшить работу человеческого разума (хотя и не его качество).

Если наука начинает служить одним, а не другим интересам, если она оказывается связанной с военным разрушением и если ученых следует считать привилегированной группой «белых воротничков», щедро поддерживаемой правительством, то вера в ее ценность может быть подорвана завистью и сомнениями. Конечно, зависть и сомнения нерелевантны с точки зрения познавательной ценности науки. Но они релевантны с точки зрения создания научно обоснованного знания как самоцели. Если в науке видят служанку определенных социальных интересов, а на ученых смотрят с презрением, то люди могут начать сомневаться в моральной ценности поиска научной истины как таковой и применения этой истины для изменения мира. Это может означать конец научной культуры.

В свете этого практически полная опора ученых на поддержку центрального правительства может оказаться недальновидной политикой. Несмотря на все сложности, связанные со сменой такой опоры, научным исследованиям, вероятно, придется искать более широкую основу для поддержки и понимания, нежели та, которая имеется у них сейчас. То, что влияет на судьбу каждого так же глубоко, как наука, не может оставаться делом узких кругов экспертов, чиновников и политиков.

Эти последние соображения возвращают нас к отношениям между социальными ценностями и интересами и наукой. На самом ли деле, как говорилось в последнем разделе, искренний интерес и вера в науку как познавательную ценность необходимы для ее выживания? Или же достаточно, чтобы общество в целом интересовалось ею из-за ее технологического применения?

На первый взгляд кажется, что технологического мотива достаточно. Науке удалось выжить и вырасти в странах, идеологии которых были явно несовместимы с ценностями науки, вроде фашистской Италии, нацистской Германии, сталинской России и империалистической Японии. Используя науку в военных или технологических целях, эти страны рассматривали ее во многом так же, как и другие страны. Кроме того, имелись даже выдающиеся ученые, которые искренне поддерживали деспотические режимы. Представление, что это доказывает автономию науки от общих социальных ценностей, можно подкрепить аргументом, что естественные науки представляют собой такую же нейтральную ценность, как и технология. Поскольку они могут использоваться для множества различных целей, они совместимы с любой системой ценностей.

Но эта идея ошибочна. Верность научныхутверждений действительно не зависит от ценностных суждений, но решение заняться исследованиями или потратить деньги на них представляет собой выбор между альтернативами, отражающий определенные ценности. Правительства, которые подавляют многие виды знания, но продолжают поддерживать науку, делают это по вполне определенным причинам. Некоторые из этих правительств признают ценность науки в принципе и оправдывают нарушение этих ценностей временным характером мер, принятие которых необходимо в силу непреодолимых обстоятельств. Там, где дело обстоит именно так, ученые находятся в сравнительно более благоприятном положении, поскольку они могут видеть в своей собственной работе «истинное» выражение системы ценностей, в отличие от фальсификаций и недостатков политической и экономической практики. Это, по-видимому, было важным элементом этоса ученых в Советском Союзе. Научную ситуацию в нем сегодня можно сравнить с ситуацией во Франции при «старом» и наполеоновском режимах. Увлечение естествознанием вполне могло быть связано с тем обстоятельством, что это была единственная область культурных усилий, в которой возможно было спонтанное выражение веры в свободу, прогресс и творчество.


::Следующая страница::