Особый случай греческой науки в традиционной социальной структуре

Таким образом, если сосредоточить внимание на научной роли и научной деятельности, то перед нами предстает совершенно иная картина, чем при наблюдении самостоятельного развития науки. Это развитие может показаться линейным и кумулятивным: путаные традиции натурфилософии VI-V веков до н.э. в IV веке стали систематическими и логически последовательными, а к III веку— даже специализированными и техническими.

Но при его рассмотрении с точки зрения развития научной роли и научной деятельности возникает иная картина. Первые ростки, появившиеся на границах греческого общества и связанные с деятельностью маргинальных групп, в IV веке были перенесены в культурный и политический центр общества, став частью всесторонней философской программы, которая преследовала моральные и религиозные цели. И пока эта программа пребывала в текучем состоянии, ее теоретическая структура оставалась незавершенной, а ее интеллектуальные и практические возможности — неисследованными, наука считалась неотъемлемой составляющей этого предприятия. Эта программа стимулировала науку, оказывала влияние на ее развитие и наделяла ее моральным достоинством, которым она не обладала прежде. Но как только произошла стабилизация этого философского предприятия, роль, отводимая в нем науке, могла быть только периферийной. В этот момент произошло отделение науки от философии. Но эта новая автономия не принесла ученым высокого статуса. Напротив, она сделала очевидной маргинальность их интересов. В результате дальнейшего развития роли не произошло, и со II века до н.э. научная деятельность начала приходить в упадок.

Основным доводом в пользу этой интерпретации служит относительно короткий творческий период греческой науки, который невозможно объяснить как-то иначе. В медицине и астрономии, которые были прикладными предметами, творческий период продлился до конца II века н.э. Но в чистых науках — математике и физике — всякое творчество затухло около II века до н.э. Если бы автономия специализированной науки повысила статус научной роли и мотивацию для занятия исследованиями, во II до н.э. можно было бы ожидать роста научного творчества. Это было время, когда разрыв аристотелевской связи науки с философией стал окончательным в результате возникновения философско-религиозных систем (особенно стоической) и перемен в самой перипатетической школе.

Еще одним доводом служит только что описанное развитие представлений о моральном значении теоретической жизни. Если бы дифференциация науки послужила шагом к общественному признанию важности и достоинства этой роли, то имела бы место попытка создания идеологии, заявляющей о самостоятельном достоинстве специализированной науки, равной, но независимой от философии; должна была бы возникнуть некая идеология своеобразия и превосходства научного пути к знанию перед философским. Появлением таких идеологий отмечено возвышение современной науки в XVII веке и — еще раз — освобождение немецкого естествознания от философии после 1830 года. Но ничего подобного в Греции не было. Членов философских школ и братств врачей, вероятно, волновали вопросы интеллектуального достоинства. Но речь не шла об особом достоинстве ученого, отличном от достоинства философа. Напротив, подчеркивалось философское единство всех интеллектуальных стремлений. Но, как было показано выше, притязания ученых на то, чтобы считаться важной составляющей философского предприятия, были отвергнуты после того, как лучшие дни аристотелевского эксперимента прошли. Поэтому первые ростки специализированной науки в александрийский период так и не выросли в особую научную роль и не привели к ускорению научной работы. Статус науки, ее образовательное или иное общественное влияние на протяжении всего эллинистического периода оставались крайне ограниченными. Основные философские школы либо признавали важность науки только на словах, либо выражали к ней открытую враждебность. Наука практически отсутствовала в программах обучения риторических школ, которые были самыми распространенными образовательными институтами.