Победа ненаучной культуры над наукой в Италии

Это описание итальянской классовой системы как все более жесткой, а классовой системы Северной Европы как все более гибкой требует уточнения. Нам необходимо параллельное описание движущейся к состоянию застоя итальянской и стремительно развивающейся североевропейской науки. Оглядываясь в прошлое с точки зрения второй половины XVII века, такое описание кажется верным, но при рассмотрении ситуации с точки зрения XVI — начала XVII века оно кажется ошибочным. Вливание торговцев в состав итальянской знати можно считать признаком открытости к торговле, которая не была знакома большинству европейских стран до XIX века. Участие гильдий в управлении городами свидетельствовало о более широком распространении гражданских прав, чем где бы то ни было, а интерес к науке, как и ко всем остальным областям знания и искусства, в Италии был распространен шире, чем в любой другой стране. В таком случае насколько оправданно считать превращение ученых в высший слой академической социальной среды предвестием упадка? Не правильнее ли считать его первым случаем освоения новой научной культуры частью одного из правящих классов Европы? (По этому пути позднее пошло развитие других стран.)

На наш взгляд, дело было в том, что в других частях Европы наука привлекла внимание класса людей, которые стремились извлечь пользу из изменений в социальном порядке. В Италии к XVI веку наука, напротив, стала занятием меньшинства в классе, получившего желаемое и заинтересованного в социальной стабильности.

Проведя какое-то время в среде художников, итальянские ученые посчитали себя достаточно сильными, чтобы завоевать признание официального интеллектуального сообщества. В конце концов правящие круги церкви и государства и интеллектуальная верхушка отказали им в таком признании. Важную роль в этой неудачной попытке получить признание, столь важной для понимания застоя итальянской науки, сыграли итальянские академии.

Эти академии выросли из интеллектуальных кружков, возникших около 1440 года вокруг известных гуманистов вроде Ринуччини и Фичино во Флоренции и Помпония Лета и кардинала Виссариона в Риме. Первоначально эти кружки представляли собой неформальные группы, которые обсуждали возрождение платоновской философии и весь спектр гуманистических знаний, науки, народной литературы и искусства. К тому же они не были специализированными и обычно состояли из учителя и круга учеников или составляли группу интеллектуалов, пользующуюся покровительством крупного магната или государя.

Термин «академия» был программным: он выражал намерение основателей платоновской академии во Флоренции в 1454 году соперничать со старой аристотелевской традицией университетов, которую они считали несостоятельной. «Бунтари» были не интеллектуальными изгоями; это были получившие университетское образование философы (некоторые из них имели научные интересы), знатоки классических дисциплин, правоведы и врачи, интересовавшиеся в основном предметами, которые преподавались на факультетах искусств. Они были вхожи в церковные и придворные круги, и многие из них сами были богатыми и влиятельными людьми.

Появление в итальянских городах умелых правителей, способных манипулировать гильдиями и держать их в узде, а также высшего сословия богатых банкиров и торговцев позволило интеллектуалам, которых не устраивала атмосфера университета (вначале сопротивлявшегося новому учению), сколотить собственные группы, соперничающие с официальными корпорациями. Это формирование интеллектуальных групп за пределами университетов было всего лишь продолжением процесса, начавшегося в университетах, а именно — поиска классического наследия и развития различных направлений специализации в рамках существующей традиции. Платоновская революция XV века не слишком отличалась от аввероистской революции XIII века. Обе проводились профессиональными интеллектуалами прежде всего во имя интеллектуальных интересов. Различие состоит в их институциональной форме, направленности и отношении к авторитету. Революция XIII века могла произойти только в университетах. Но к XV веку, чтобы избежать прямого столкновения со сложившимися в университете порядками, имелась возможность ухода в круг коллег, учеников и патронов. Учителя и ученики больше не нуждались в защите собственной гильдии, и потому вмешательство гильдии в их деятельность утратило всякий смысл. При этом они не зависели ни от церковных приходов, ни от церковных или квазицерковных привилегий. Можно было получить большую или не менее эффективную защиту и поддержку от государей, крупных аристократов или даже муниципалитетов. Также тем, кто не имел духовного сана, стало проще проводить интеллектуальные пиршества со старшими и ровесниками. Конечно, в какой-то степени внешне это было всего лишь повторением в придворных кругах интеллектуалов в богатых городах Северной Италии того, что раньше существовало на Востоке и в Испании. Различие состояло в автономном, корпоративном характере европейских образованных кругов и их глубоко интеллектуальной направленности. Оно состояло не столько в поиске отдельными учеными защиты и покровительства короля, сколько в поиске группой равных подходящего форума для интеллектуального общения (хотя и все еще нуждающейся в покровительстве государя).

Первое столетие академии, в сущности, можно считать попыткой людей, многим из которых в противном случае, возможно, пришлось бы работать на университетских факультетах искусств, создать для себя более подходящий в интеллектуальном отношении институт, чем университеты. Они занимались этим, используя новые ресурсы богатства и покровительства в таких центрах, как Флоренция, Рим, Неаполь и — позднее — Париж и Лондон. Количество людей с такими интересами росло; многим из них не нужно было зарабатывать средства к существованию обучением. Они стремились обогатить свое понимание, присоединяясь к обсуждению вопросов, представляющих общий интерес.


::Следующая страница::