Появление профессионального университетского преподавателя в средневековом университете

В распространенных обществах типичной формой высшего образования был учитель, окруженный учениками. Некоторые из учеников могли стать весьма известными учеными при жизни учителей, но только один мог унаследовать положение учителя. Другие ученики могли основывать собственные школы в других местах и продолжать традиции своих учителей или наследовать руководство существующей школой, учитель которой не оставил ученика, достойного или способного стать его наследником. Правители, состоятельные люди или общины обычно поддерживали такую школу, предоставляя привилегии ученым и обеспечивая места для проживания и проведения занятий, выплачивая жалованье учителю, даря ему подарки или совершая пожертвования.

Учителями и учеными могло двигать искреннее желание постичь священные истины, получить признание или что-то еще. Но легитимация обучения была «практической»; она подготавливала ученика к практике. Это было очевидно в праве и медицине, но в каком-то смысле это также верно и для чисто религиозного обучения. Изучение священных текстов считалось желательным, только если человек, служивший олицетворением мудрости, получал от нее пользу в своей повседневной жизни. Кроме того, от человека, который приобретал знания в ходе учебы, ожидали, что он займет авторитетное положение в своем обществе. Так, великие ученые должны были становиться правителями, высокопоставленными чиновниками, церковными сановниками, судьями. Скромный ученый, живший ради своих исследований, был исключением, но даже его никто не почитал просто за его ученость. Если он не был одновременно праведником, ведшим образцовую частную жизнь, он не удостаивался никаких почестей. В его случае ученые занятия также служили средством для достижения практической цели: ведения праведной жизни. Приобретение новых знаний как таковое не было самоцелью. Поэтому оно было любительской, а не профессиональной деятельностью; любитель, занимавшийся поиском новых знаний, обладал большим престижем, чем профессионал. Передача религиозного и социально значимого знания не считалась товаром, который можно было покупать и продавать на рынке. Эта идея, конечно, никогда не применялась к исследованиям медицины или таким светским занятиям, как риторика или право, где взимание платы было законным. Но даже в этих областях идеалом служил блестящий практик-учитель, который обучал несколько избранных учеников.

Эта закономерность объясняет зачаточную организацию обучения в распространенных обществах. Там, где учитель был прежде всего практичным человеком или профессиональным практиком, он мог быть лишь незначительно вовлечен в сложную организацию образования (как это имеет место даже сегодня в клиническом обучении медицине). Эта организация морально-правового, религиозного или даже до определенной степени медицинского и технологического обучения была разумной и эффективной. Люди, которые могли заниматься практической деятельностью, обычно не желали оставлять практику ради преподавания. Поэтому те, кто готовил себя к практической карьере или постижению мудрости и праведной жизни, предпочитали становиться учениками первоклассных учителей-практиков, а не учиться у второсортных учителей, специализировавшихся на преподавании. Как бы то ни было, необычайно плодотворный учитель или мыслитель всегда мог заявить о себе.

Такое положение дел препятствовало сколько-нибудь значительной специализации, в частности — в теоретических штудиях. Развитие специализации было невозможно там, где единственному учителю нужно было дать общий обзор всех имеющихся знаний и практики, едва касаясь своей излюбленной темы. Кроме того, пока наиболее уважаемые учителя оставались практиками, а профессиональные преподаватели имели низкий статус, практический прикладной подход преобладал над теоретическим. Теоретик, а вместе с ним и теория, как и человек, который был прежде всего ученым, занимали маргинальное положение. Так, естествознание, математика и даже философия были маргинальными предметами. Даже в Древней Греции и эллинистическом мире, где философии удалось достичь более высокого статуса и большей автономии, чем где-либо еще, ее основная цель все еще оставалась практической и моральной.

При таких условиях преемственность ученых занятий не была гарантирована, так как организация обучения и приобретения новых знаний была довольно неформальной, и даже известные места передачи знаний могли прийти в упадок или даже исчезнуть без сколько-нибудь серьезных столкновений или борьбы.

Первоначально европейский университет почти ничем не отличался от механизмов высшего образования других обществ, вроде Древней Индии, Китая или мусульманского мира. Студенты точно так же приезжали издалека в Болонью, Париж, Монпелье или Оксфорд для обучения праву, богословию или медицине у известных учителей, как они приезжали бы к известным учителям в Индии или Египте*. Но одно важное отличие все же

имелось. Города, в которых проживали известные учителя, были автономными корпорациями, а иностранные ученики не находились под защитой короля. Между горожанами и образованными людьми в Европе нередко возникали трения. Насилие всегда готово было вырваться наружу, и история ранних университетов (до XIV века) полна описаний столкновений, убийств, беспорядков и попоек. Помимо неспособности обеспечить должный правопорядок существовала также проблема разделения церкви и государства, когда церковь притязала на ответственность и авторитет во всех духовных делах, включая образование, и отвергала подчинение школ и ученых светским властям. Благодаря этому расколу университетские ученые остались без жесткого регулирования. Для упорядочения беспокойных толп ученых и регулирования их отношений с окружающим обществом были созданы корпорации. Студенты и ученые были объединены в корпорации, получившие одобрение церкви и признание светских властей. Отношения их корпорации с корпорацией горожан, местным духовенством и королем были тщательно прописаны и закреплены в торжественных присягах.


::Следующая страница::