Религиозный фактор и появление научной утопии

Другим важным условием, увеличившим вероятность признания автономного научного мировоззрения на Западе, а не в Италии, была иная религиозная ситуация. «Не хлебом единым жив человек, а всем исходящим из Уст Божьих» (Второзаконие, 8:3), и это было особенно верно в XVII веке. Почти все жители Европы принадлежали к какой-то вере — христианской или иудейской. Церковь сумела прийти к согласию с философией, которая выступала против ее доктрины более решительно, чем наука. Но вольные рассуждения об абстрактных вещах вроде бессмертия души допустить было проще, чем подвергнуть проверке конкретные вопросы вроде природы луны при помощи телескопа. Спекуляции людей в религиозных вопросах никогда не могли быть окончательными. В вопросах, в которых спекуляция считалась подходящим методом, важно было могущество Господа, а не человеческий дух. Могущество Господа было непостижимым для человека, и там, где возникало противоречие между божественным замыслом и человеческим духом, нетрудно было «понять», в чем заключалась окончательная истина. Но эмпирическая наука, когда она затрагивала вопросы, имеющие теологическое значение, исключала возможность использования таких уловок;

она противопоставляла эмпирически наблюдаемую природу, действительно созданную Богом (так считали тогда практически все), письменным свидетельствам, которые официально признавались Его словами или словами, вдохновленными Им. Расхождения между эмпирическими наблюдениями и официальными свидетельствами становились все более очевидными. В результате католические, протестантские или иудейские религиозные власти склонны были придерживаться взглядов, простирающихся от враждебности до крайней осторожности по отношению к эмпирической науке.

Но между основными европейскими религиями имелось одно важное различие: в протестантизме не было общепризнанных религиозных авторитетов, и его учения признавали за отдельными верующими право толковать Писание и позволяли им искать свой путь к религиозному озарению. Из-за жесткого толкования Писания в своей религии католикам или иудеям неизбежно приходилось подавлять убеждение, что наука в конечном счете могла оказаться новым путем к Богу. Но протестант, который полагал, что воля Бога и научные открытия находились в гармонии, мог говорить с чистой совестью, при условии что он жил в среде, где влияние церкви было шатким или слабым. (Там, где церковники имели прочную власть, обычно преобладали их ненаучные толкования.)

Так, идея, что наука и техника («практические искусства») могли стать лучшим способом образования и более совершенной интеллектуальной и моральной культуры, была совместима с интересами и мировоззрением мобильных средних классов. Но только определенные ветви протестантов могли сделать научное знание (или философию, наделяющую такое знание полной автономией) неотъемлемой частью своих религиозных убеждений. Только они могли преодолеть сопротивление, которое могло быть оказано религиозной верой. Протестантизм, таким образом, легитимировал новое утопическое мировоззрение, в котором наука, эксперимент и опыт должны были служить ядром новой культуры, несмотря на возможные ошибки в построении логических связей между ними.

Истоки идей, которые связывают науку, практические искусства и непрерывное совершенствование человека, восходят по крайней мере к тридцатым годам XVI века. Хуан Луис Вивес, испанский ученый-протестант, служивший учителем при английском дворе, одним из первых начал превозносить воспитательную и интеллектуальную пользу опыта ремесленников. Но в середине XVI века эти возрожденческие начинания были подхвачены протестантскими философами и учителями, превратившись в то, что Карл Мангейм называл «утопией». Родоначальниками этого течения были Пьер де ла Раме и Бернар Палисси; за ними последовали Фрэнсис Бэкон, Ян Амос Коменский, Сэмюель Хартлиб и некоторые другие. Они интересовались всесторонним образованием и далекоидущими замыслами научной и технической кооперации, которая, как они надеялись, приведет к покорению природы и появлению новой цивилизации. Они верили в мировое искупление, к которому могли привести наука и техника и их эффективная поддержка и организация.

Ни один из этих людей не был крупным ученым или даже — за неоднозначным исключением Бэкона — выдающимся философом. Они были публицистами, которых

интересовали практические результаты; они программно выражали мировоззрение кружков ученых и тех, кто сотрудничал с ними в решении практических проблем. В Италии это сотрудничество так никогда и не переросло в мировоззрение, нацеленное прежде всего на проведение социальной реформы. Единственной попыткой, имевшей более широкие последствия, была попытка Галилея, которая потерпела провал. Но его целью все же было обращение церкви к верным космологическим представлениям и модернизация интеллектуальной жизни Италии; речь не шла о совершенствовании общества. Превращение науки в широкое практическое мировоззрение в Северной Европе служило отражением новой открытой классовой системы; принятие этого мировоззрения интеллектуалами и развитие его в идеологию, потенциально угрожавшую традиционным авторитетам, стали возможны только благодаря доктринальной гибкости протестантизма.