3. Финансирование исследований

Как было отмечено в первой главе, вопрос о том, сколько средств следовало истратить на науку в конкретной стране, нечасто вызывал обсуждение до Второй мировой войны, потому что общие суммы были небольшими и незначительными. Но после окончания войны доля расходов на научные исследования в ВВП и общих людских ресурсов росли настолько быстро, что неизбежно возникал вопрос об определении пределов этого роста.

В XX веке во всех странах и во всех областях, которые считались действительно важными, вроде здравоохранения, сельского хозяйства, геологии и т.д., создавались централизованно финансируемые специализированные научно-исследовательские институты. Кроме того, все большее число отраслей видело пользу в том, чтобы

иметь более или менее широкие по своему охвату научно-исследовательские лаборатории. С другой стороны, в большинстве стран существовали академии и другие институты, которые занимались исследованиями ради исследований, хотя в некоторых странах объем исследований, проводимых в этих институтах, был незначительным.

Между разными странами существовали существенные различия в (а) степени централизации финансирования и руководства научной подготовкой и исследованиями и (б) степени, в которой функции подготовки и исследования соединялись и выполнялись одними и теми же людьми в одних и тех же организациях или различными людьми в различных организациях. Хотя централизация и децентрализация имеют множество аспектов, выстраивание основных научных стран по степени централизации и сочетанию функций, наверное, не являлось в высокой степени произвольным.

После 1840 года, вслед за фундаментальными изменениями в организации и использовании науки, в Германии и Соединенных Штатах — крупных странах, которые имели крайне децентрализованные научные системы и в которых исследования были переплетены с высшим образованием наиболее сильно, — были сделаны два серьезных рывка в научном производстве. Вполне возможно, что сочетание функций зависело от децентрализации. Система высшего образования обеспечивала наиболее очевидные и явно самые многочисленные возможности для дальнейшего использования науки. Отсюда вероятность постоянного изменения границ между исследованиями и подготовкой в децентрализованных системах, в которых существовала значительная инициатива и предприимчивость в науке. Поскольку все больше видов подготовки было связано с исследованиями и системой высшего образования, возрастала и вероятность использования возможностей, создаваемых системой высшего образования для исследований, и наоборот.

С другой стороны, страны, которые имели централизованно управляемую научную политику, пытались определить потребности науки и выделять соответствующие средства для их удовлетворения. Это привело к попыткам выделения различных функций науки и вызвало тенденцию к организации и поддержке каждой функции в отдельности.

Такая политика, если она проводится способными и разумными людьми, которые пользуются поддержкой правительства, вполне может оказаться успешной в создании условий для высококлассной чистой науки с использованием опыта других стран. Специалисты в определенной области, знающие о том, какая работа проделывается в других местах, могут выносить проницательные суждения о том, чему стоит, а чему не стоит подражать, и иметь здравые идеи касательно улучшений.

Но такие специалисты будут находиться в куда более слабом положении в том, что касается использования науки. Зарубежный опыт может быть полезным в этом отношении, но все же не так, как это бывает в случае с наукой ради науки, когда цели всегда остаются неизменными. Нет никакой разницы между тем, что физик, интересующийся строением атома, или генетик, изучающий развитие растений, желают узнать в Британии или Японии. Но если вопрос состоит в том, какие виды физических или генетических исследований могут стать экономически полезными в каждой из этих стран или какого рода и насколько развитая физика и генетика должны использоваться при подготовке различных специалистов во всех них, то опыт другой страны может иметь не слишком небольшое значение.

Удачным примером подобной исследовательской политики служит Британия на протяжении последнего столетия или около того. Имея с XVII века сложившуюся научную элиту с прекрасными политическими и социальными связями, она пришла к осознанию необходимости разработки официальной научной политики раньше любой другой страны. Эта политика во многом определялась практическими мотивами, как видно из дебатов, которые велись по поводу ее разработки, а также из того, какое значение придавалось прикладным областям созданными в конечном итоге исследовательскими советами. Тем не менее основные успехи этой политики были сделаны в фундаментальных областях. Нет никаких свидетельств особенного успеха Британии в прикладных науках и опытно-конструкторских разработках (хотя нет никаких оснований для часто делаемых утверждений о несостоятельности Британии в этих областях). Но в фундаментальной науке, как видно из количества публикаций, Нобелевских премий или любых других показателей, британская наука была необычайно успешной. Она сохраняла свое место второй страны в науке, несмотря на все изменения в содержании и организации науки, которые произошли с XVIII века, и ее знания на протяжении всего этого периода, вероятно, превосходили знания любой другой страны.

Это объясняется так. Научные советники британского правительства, вероятно, были прекрасными специалистами в том, что касалось науки ради науки, и они умели учиться на чужом опыте. Но они не были компетентны в принятии экономических решений, необходимых для практически-ориентированного исследования, и даже если они и были компетентны, эти знания так и остались неиспользованными. Поэтому все, что они могли сделать в политике прикладных исследований, — это гарантировать, что работа, проводимая в исследовательских организациях, будет работой самого высокого качества. В этом они добились успеха, так как такие организации действительно внесли важный вклад в науку. Но польза от этого для британской или любой другой экономики была вопросом случая.


::Следующая страница::