Социология научного знания

Последняя тема, которая нуждается в комментарии, — это рассмотрение социологии научного знания в первой главе книги. В ней утверждается, что на тот момент (1971) не было ни одного серьезного исследования по этому вопросу, и это признанный факт. В то же время негативные перспективы такого исследования горячо обсуждались.

В действительности, глядя на эту область сегодня, может сложиться впечатление, что это предсказание было полностью опровергнуто последующим развитием, так как социология научного знания стала, наверное, самой активной специализацией в этой области в течение последних десяти лет или около того. Но указанное развитие не так уж противоречило предсказанию, как может показаться на первый взгляд. Выдвинутая в первой главе идея не отрицает, что исследование и открытие во многих случаях испытывают влияние условий, внешних по отношению к науке. Она только предполагает, что, поскольку влияние внутренних дисциплинарных традиций постоянно и вездесуще, так как эти традиции в большей или меньшей степени определяют то, что можно сделать в науке в любое данное время, внешние влияния эфемерны и случайны. Поэтому, как утверждается в книге, внешние влияния — это подходящий предмет для исторического исследования, которое традиционно интересуется единичными событиями, но не для социологии, которая интересуется регулярными, «систематическими» отношениями, а не единичными происшествиями.

Различие между этими двумя видами влияний все еще кажется обоснованным. Существуют относительно стабильные социальные роли и институты, типичные для различных научных областей и науки вообще. Они схожи или по крайней мере сопоставимы во всем мире; их представители и члены поддерживают постоянное общение друг с другом, разделяют общие представления и постоянно влияют друг на друга в достижении научных целей. Кроме того, везде и всегда ученые служат неотъемлемой составляющей местных социальных и культурных систем и оказываются в социальных ситуациях, которые связывают их с неучеными. Нет никаких сомнений, что, в отличие от распространенных обществ, в которых история знания была тесно связана с развитием этих местных культур и социальных систем, история современной науки в намного большей степени определялась космополитическими культурами и социальными системами науки и ее специализированных дисциплин.

Ретроспективно кажется, что не было никаких оснований для того, чтобы называть изменяющиеся связи между научными усилиями и изменением социальных ситуаций в различных обществах (некоторые из них — временные, вроде революционной ситуации) историческими, а не социологическими явлениями. Международная система науки и связи науки с другими культурными и социальными системами в различных обществах представляют собой социологические феномены, и можно с полным основанием выбирать, что из них сделать предметом социологического исследования.

Сегодня этот вывод кажется очевидным и едва ли не тривиальным, но во время написания книги дело обстояло иначе. Те, кто отстаивал тогда интерпретацию научных событий в контексте общей местной культуры, а не дисциплинарного международного знания, также утверждали, что только местные рамки имели значение; что возможность рассмотрения науки в этих рамках показывала, что не существовало никаких общепризнанных научных критериев, методов и эпистемологий и что критерии истины в науке, как и во всем остальном, зависели от местных и временных социальных контекстов и менялись от контекста к контексту. Иными словами, социология научного знания предлагалась ее сторонниками вместо традиционной эпистемологии. Она отрицала понятие объективного знания и отстаивала рассмотрение научного знания в связи с различными культурами.

Именно такой была тогда социология знания, и именно этот подход я пытался опровергнуть. Релятивистское представление о социологии знания все еще широко распространено, особенно среди теоретиков. Но эмпирическое исследование в подавляющем большинстве случаев указывает в противоположном направлении, показывая, что открытие связей между наукой и другими элементами местной культуры не означает культурного релятивизма.

Например, недавние исследования обнаружили интересные связи между идеологиями латитудинаристского англиканства и предпочтением корпускулярного видения физической природы в Англии эпохи Реставрации, а также между политическим либерализмом и принятием физических моделей и методов в физиологии («органическая физика») в Пруссии до революции 1848 года, не утверждая, что научные суждения по этим вопросам действительно основывались на этих идеологиях, а не на собственно научных соображениях. Ученые могли придерживаться определенной идеологии, религии или любой другой культурной системы, и очень важно, что эти пристрастия все же позволяли им заниматься наукой подобно своим коллегам и стремиться к признанию на чисто интеллектуальных основаниях. Кажется, что эпистемологический вопрос был постепенно исключен из эмпирических исследований, поскольку он оказался нерелевантным.

Проблема сегодня состоит не в том, показывает социология знания относительность научного знания или нет, а в том, как соединить две социологические модели: ту, что изучает научные усилия в социальных рамках более или менее автономных институтов и социальных сетей науки, и ту, что изучает их с точки зрения связи науки с особенными местными культурами и социальными системами.


::Следующая страница::