Значение сциентизма в развитии науки

Выступление во время Революции за создание новых научно-образовательных институтов и предоставление постоянной занятости ученым, исследователям и философам первоначально было результатом требований сциентистских философов и других интеллектуалов, а не квалифицированных ученых. То, каким образом это произошло, было обусловлено двусмысленными отношениями между сциентистским движением и наукой в ее академической форме, рассмотренными в предыдущей главе.

Сциентистское движение среди французских интеллектуалов с самого начала состояло из людей, имеющих практические интересы в политике и экономике. Их основная задача использования науки как модели в политических и экономических делах заключалась в предоставлении объективного, «научного» доказательства необходимости изменений, которых они желали и которые они не могли или не хотели подтверждать традиционными доводами. Зачастую они были небрежны и поверхностны в своих мыслях. Большая неразбериха присутствовала в том, что касалось значения научных законов, когда они применялись к человеческой деятельности, и еще большая неразбериха была связана с констатацией фактов и оценочными суждениями. Эта неразбериха сохранялась на всем протяжении XVIII и XIX веков в большинстве философских представлений о человеке и обществе.

Тем не менее до второй половины XVIII века философы не поднимали вопроса о существовании методов достижения истины усилиями человеческого разума, отличных от эмпирической науки. Явно или неявно они признавали ньютоновское естествознание и бэконов-скую интеллектуальную стратегию единственным доступным методом, за исключением открытия, получения значимого и объективно достоверного знания. Их цель состояла в установлении следствий из этого метода и их применения к морали, политике и экономике.

В XVIII веке Британия была единственной крупной страной, где люди могли распространять изменения и преобразования, не опасаясь преследований. Более того, интеллектуалы в Британии были неотъемлемой частью того, что можно назвать верхушкой среднего класса. Часто они были богаты, имели хорошие связи и хороший доход от своих мест в церковной иерархии или в правительстве или же от независимой профессиональной деятельности. Сами они не были политиками, но, как правило, имели непосредственный доступ к политическим лидерам и часто были у них советниками. Неудивительно, что они не понаслышке были знакомы с политикой, экономикой и законодательством и что их взгляды редко бывали революционными или утопическими. То, как они пытались применить науку к практическим задачам общества, не отличалось от того, как великие изобретатели столетия переходили к применению научного подхода к созданию машин или лечению болезней. Они прекрасно осознавали сложность и своеобразие решаемых ими задач и не пытались вывести предложения относительно социальных реформ из основных принципов. Даже такой человек, как Бентам, по своей природе склонный исходить из основных принципов, вынужден был главным образом заниматься практическими социальными улучшениями.

В Германии ситуация была диаметрально противоположной, поскольку она была страной (или скорее регионом, включавшим несколько стран), где преобразования были законными, только если их проводили правители, и где интеллектуалы (за исключением отдельных иностранцев) не имели никакого доступа к разработке политики. Поэтому было мало стимулов заниматься политическими и экономическими вопросами так, как это делалось в Британии и во Франции. Наконец, Франция занимала некое промежуточное положение. Место интеллектуала во французском обществе было схоже с положением интеллектуала в английском обществе. Наиболее выдающиеся из них были представителями среднего класса и имели прекрасные связи с правящими кругами. Однако в то же самое время Франция во многих отношениях управлялась в еще более традиционной манере, чем Пруссия и другие немецкие земли. Религиозный плюрализм формально был запрещен, официально сохранялись возмутительные статусные и сословные различия, а попытки проведения социальных реформ наталкивались на традиционные священные привилегии.

Другой стороной ситуации была степень социального согласия относительно законности перемен. В Британии социальная неоднородность и социальные изменения были общепринятыми, и даже те, кто считал их злом, покорно с ними смирялись. В Германии перемены и неоднородность были допустимы лишь для немногих, хотя эти немногие часто имели непропорционально высокое влияние в правящих кругах. Однако во Франции общество было гораздо более равномерно разделено на тех, кто выступал за перемены, и тех, кто выступал против них, а баланс сил между этими двумя фракциями был намного более тонким, чем где бы то ни было. Поскольку церковь и официальная система образования вообще (за очень немногими исключениями, наподобие Коллеж де Франс и отчасти академий) были монополизированы традиционным сектором, столкновение между сторонниками прогресса и традиционалистами было особенно сильным в вопросах образования и религии.

Влияние, которое такая ситуация оказала на политическую мысль во Франции, было описано Токвилем, считавшим, что, если представления об обществе не проходят проверки на практике, судить об их последствиях невозможно. Поэтому идеи становились все более абстрактными и доктринальными. Таким было его объяснение ситуации во Франции перед Революцией. Кроме того, поскольку интеллектуалы понимали или по крайней мере верили, что они не в состоянии ничего изменить, цель их сочинений заключалась в том, чтобы произвести яркое интеллектуальное впечатление и взволновать общественное мнение.


::Следующая страница::