Детальная информация esetnod-32.ru на нашем сайте.

Заключение

Таким образом, даже если бы можно было показать, что некоторые люди развили представление о себе, сопоставимое с представлениями о себе современных ученых (что сомнительно), это все равно не доказывало бы появления публично признанной роли «ученого», отличной от той, что преобладала в других распространенных обществах. Независимо от индивидуальных пристрастий или личных предпочтений, греческая публика считала ученого либо философом, либо если и специалистом, то человеком с особыми интересами, не представляющими большого социального значения.

Ритм научного творчества также был схожим с ритмом других распространенных обществ. Периоды расцвета были сравнительно краткими. Как уже было отмечено, основные события произошли в период, занявший менее двухсот лет: между IV и II веками до н.э. Это было время основной философской трансформации, когда установилось новое мировоззрение, а все знание было пересмотрено и систематизировано. Для общей или философской публики наука была всего лишь средством, служащим цели систематизации. Как только она была достигнута, интерес вернулся к практическим и социально полезным аспектам философии. Наука просто занимала свое место в той или иной системе. Эта закономерность роста распространена во всех распространенных обществах. Значительный всплеск научного творчества был вызван событиями, внешними по отношению к науке (появление новых философских мировоззрений), а не имманентными научными событиями, вроде великих открытий, которые стимулируют новое развитие. Когда же внешние условия изменились, наступил застой. Как только наука была отделена от моральных проблем философии, не было ни одного научного сообщества, стимулируемого своими собственными проблемами и способного убедить общество в целом в важности своего предприятия.

Этому объяснению не противоречит появление пто-лемеевской астрономии в конце II века. Как уже было отмечено, в астрологии, астрономии и медицине период застоя начался только после II века н.э., когда начались настоящие нападки на науку. Это были практические предметы, имевшиеся во всех распространенных обществах, так что их развитие не зависело от их отношений с философией. Единственное важное теоретическое достижение, сделанное в одной из этих областей, — появление птолемеевской астрономии — было вызвано не интеллектуальным развитием самого астрономического сообщества, а соединением вавилонской и греческой астрономии. И сосредоточение на прикладных областях, и теоретические достижения, делаемые в такой области (не в результате имманентного развития исследований, а в результате взаимодействия культур), служат отличительными особенностями традиционной науки. Поэтому значительная преемственность медицинского и астрономического исследования и птолемеевской революции в астрономии не противоречит представлению, что около 200 года до н.э. греческая наука вернулась к традиционному пути, а скорее подтверждает его.

В заключение нужно подчеркнуть, что рассмотрение греческого случая как «традиционного» в его социальной структуре позволяет объяснить отсутствие (а) социально признанной и уважаемой роли ученого и (б) научного сообщества, которое могло бы определить свои цели относительно независимо от ненаучных вопросов. Это рассмотрение объясняет закономерность роста греческой науки, которая, хотя и развилась намного выше науки любого другого традиционного общества, имела форму, схожую с другими подобными обществами: краткий и блестящий период расцвета, которому предшествует инкубационный период и за которым следует длительный застой и окончательный упадок.

Это общее представление не отрицает интеллектуального величия греческих достижений. Отчасти это величие объясняется социальными условиями. Как было показано ранее, существование греческого фронтира в инкубационный период науки (не устраненного полностью даже при эллинистической и римской империях) создало прекрасные условия для секуляризма, культурного взаимодействия и культурного плюрализма. Этот фронтир привел к появлению множества натурфилософий, позволил им стать более глубокими и сделал возможной большую дифференциацию интеллектуальных ролей, чем где-либо еще.

Вторая уникальная особенность греческой науки состояла в важности, которая придавалась математике. Это необычная черта в традиционной науке, но не противоречащая ей. Невозможно объяснить, как математика приобрела такое значение. Возможно, это было обусловлено связью математики с музыкой. Музыка была важным элементом в культуре и образовании Древней Греции (как и в некоторых других местах). Хотя открытие отношений, выражающих гармоничные интервалы в музыке Пифагора, было проблеском гения, такие открытия также делались и в других местах. Связь между этим открытием и гармонией вселенной была ненаучной спекуляцией, присущей всякой натурфилософии. Но сочетания этих событий, которые, при всех своих различиях, все же были присущи древней научной мысли, было достаточно для того, чтобы математика стала частью одного из основных направлений греческой мысли на протяжении довольно продолжительного времени.

Техническая природа математики сделала включение научных элементов во всеобъемлющие философские и религиозные мировоззрения и технологические традиции в Греции более сложным, чем в других местах. Противоречие между метафизическими и моральными элементами, с одной стороны, и научными, с другой, так и не было разрешено в аристотелевской традиции и, по крайней мере потенциально, присутствовало также и в платонизме. Это противоречие сохранялось на всем протяжении Средневековья и стало явным в XVI-XVTI веках во время возвышения современной науки. Дискурс, который возник тогда, можно непосредственно связывать с греческой традицией, которая в этом отношении особенно важна для появления современной науки. Но нельзя забывать, что интеллектуальное противоречие, содержащееся в греческой традиции, как и всякое культурное противоречие, не получило и не могло получить социального признания, средств и мотивации, необходимых для появления непрерывной научной деятельности. Для этого нужна широкая социальная заинтересованность. Появление этой социальной заинтересованности в XVII веке станет предметом следующей главы.